Disclaimer: я никогда никого и ничего не пиарю "по заказу". Этот журнал - не доска объявлений. Убедительная просьба ко всем не обрaщаться ко мне с подобными предложениями, вне зависимости от причины. Я не пишу на "заданные темы". Тем не менее, темы общего характера можно предлагать - бывало пару раз, что я писала о чём-то по просьбе читателей, если не сразу, то через какое-то время. Но это единственное исключение из правила.

( Table of contents )

1-3 aвгуста буду в Бостоне. Кто хочет увидеться, отпишите.
Во второй половине августа собираюсь в НЙ, но точных дней ещё не знаю. Заявки принимаются. :)

Знаете, есть такие женщины-мученицы – их смысл жизни в том, чтобы кого-нибудь спасать? В 43 года Дима встретил именно такую. А до этого... Первые пару лет после того, как Ингрид выставила его из дома, Дима помнит плохо. Где-то работал, у кого-то жил, с кем-то спал. Уехал в другой штат и совершенно забыл про бывшую жену и сына.

Потом кризис среднего возраста вдруг кончился - так же внезапно, как и начался. Диме не хотелось больше приключений и острых ощущений. Он скучал по работе, по медицинской практике и по семье. Но для того, чтобы просто подать на «испытательную» лицензию нужно было два года полной трезвости. Доказанной, с регулярными посещениями одной из утверждённых программ. За следующий год Дима часто вспоминал шутку Марк Твена: мол, бросить курить чертовски легко, я делал это сотни раз. Дима знал все окрестные сборища Анонимных Алкоголиков – появлялся там, следовал первым двум-трём «ступенькам» программы, но в течение месяца-двух опять начинал пить. А то и до месяца не дотягивал. По его подсчётам, в тот год он "бросил" пить минимум десять раз. Как известно, первая стадия любой «ступенчатой» программы это признание того, что ты уже не можешь себя контролировать. Этот шаг Дима успешно преодолел – он давно уже понял, что превратился в законченного алкоголика. Да вот только признание проблемы – всего лишь четверть пути. Остальные три четверти преодолеть никак не получалось. ( Read more... )

- А что, он у вас ещё и курит?
- Ну, это так, только когда выпьет.
- Ах, он ещё и пьёт?
- Только когда в карты проиграется.

Он сидит напротив меня, вполне хорошо сохранившийся для своих пятидесяти лет мужчина, и вздыхает: «Мне просто хотелось быть желанным. Всё остальное у меня было. Мужчина должен чувствовать, что его хотят. А не терпят.»

Его жизнь похожа на пародию. Плохая болливудская мелодрама, урок из серии «дети, не будьте такими, как...». И прекрасная иллюстрация ко многим моим постам – о холодных жёнах и с ума от этого сходящих мужьях, о том, куда могут завести поиски «горяченького», об аддикциях, об изменах, о наклонных плоскостях... И о воле. О занятиях спортом. О честности перед самим собой. Да столько тут охвачено, что я просто не могла не рассказать вам об этом человеке.

Всё написанное здесь – правда. Я не меняла никаких деталей кроме имён героев, да и то так, по привычке. Там уже давно не осталось никаких секретов, ни от кого. Но поскольку ему людей лечить, а меня кто только не читает, имена я всё-таки сменила. На всякий случай. ( Read more... )

Как многие уже знают, у меня в конце июля в Москве в издательстве АСТ выходит книжка. Называется "Неоднажды в Америке или Миопия Третьего Глаза". Основная тема книги - две Грации, Эми и Имми. Там собраны отредактированные эссе и рассказы последних четырёх-пяти лет, относящиеся к эми/иммиграции и жизни на двух континентах. Наполовину публицистика, на четверть рассказы (художественная литература), и ещё на четверть просто байки. Детали выдам, когда книга появится на прилавках (и поздравлять тоже пока не надо - пусть книжка выйдет).

А пока меня в редакции попросили привести примеры других авторов, с которыми я в литературном родстве. Знаете, как они любят писать: "Если вам нравится такой-то и сякой-то, то уж этот автор вам понравится наверняка." Если вы любите Белинского и Мураками, то от Светы Букиной просто протащитесь. Что-то в этом роде. Хотя Пушкина лучше не трогать. Ну так, на всякий случай. Не поймут-с. Авторы могут быть современными, классиками, эмигрантами, скандалистами, кем угодно. У меня полный ступор. Может, у вас есть какие-то идеи? Какие писатели/книги приходят вам в голову, когда вы думаете о моём творчестве? (На всякий случай замечу, что сексуальная тематика в эту книгу не пошла, так что...)

Ещё просили "портрет читателя". Например, "женщины 20-30 лет, обожающие любовные романы". То есть они-то как раз меня в гробу видали, но кто ты, мой читатель?

Ответы нужны сегодня. К концу дня по нашему времени надо послать ответ в редакцию. Заранее благодарна за помощь.

Приятель и почти-сосед завёл ЖЖ, слегка отредактировал собственную фотографию на юзерпике (чтоб посимпатичнее выглядеть) и начал постить искромётные, остроумные тексты и стишки.
Вот тут проза - наша жизнь в Америке, во всей её прелести и абсурде. Я получила от этих текстов огромное удовольствие. Чего и вам желаю.

Я люблю это тёплый, шелковый мир между сексом и кофе воскресного утра, когда чувствуешь себя прекрасной без косметики и смешно жмуришься от лучей солнца. Кому охота вылезать из постели? Джеку охота. Только он не вылезает, а выпрыгивает – стрекозлёнок мой, двадцати двух лет от роду. Эх, молодость.

- Я возьму газету!

- Ты же го...

Поздно. Он выскакивает на улицу в чём мать родила. А если соседи... Ладно, проехали. Когда по утрам из моего дома выходит молоденький парень, соседям и так всё понятно. Пусть думают, что хотят. Я сладко потягиваюсь.

- Феми фатале.... Да ну, страшила какая-то.

- Кто? Джек, ты о чём?

- Статья так называется. «Феми Фатале». Смотреть не на что.

- Это французское выражение. Читается «фaм фаталь».

Мои редкие всплески интеллектуального превосходства – я стараюсь сдерживаться – воспринимаются им совершенно нормально.

- И что это такое?

Бог – точно мужчина. Женщина не стала бы вкладывать куриные мозги в столь божественные молодые тела. Или Бог ни при чём, и это работа дьявола? Кто ещё может заставить женщину мелко трястись при виде сладкого, эгоистичного мальчика почти в два раза младше её?

- Роковая женщина; женщина-паук. Она заманивает мужчин в свои сети, использует их, а потом выбрасывает. Когда надоедают.

Я пытаюсь привести пример роковой женщины. Ни об одной из приходящих в голову актрис, героинь пьес или знаменитых шпионок он, скорее всего, не слышал. А я не знаю тех, кого слушает или на кого смотрит он.

- Да ну, - Джек пожимает плечами, - тоже мне, паучиха. Ни кожи, ни рожи. Посмотри сама.

Он поворачивается и слегка отодвигается от разложенной газеты, ожидая, что я вылезу из постели и подойду. Я вздыхаю и сажусь, одновременно стягивая со стула халат.

- Они пишут, что эта тёлка обманула кучу мужиков. Выманивала деньги. А я не верю. Ты посмотри на неё. Не особо-то сексапильна. И немолодая уже.

С газетной страницы смотрит женщина лет на пять моложе меня.

- Как такая женщина может заставить кого-то платить за неё? Тут написано, что половина из них с ней не спали. И пара этих мужиков передралась в суде. Представляешь? Подрались в суде из-за бабы, про которую уже знают, что она их надула. Из-за феми фатале.

Раньше он казался мне очаровательным. Невинным, наивным, прелесть-каким-глупеньким. Ляпнет что-нибудь, засыпет ерундой как снежинками в феврале, не подозревая, что несёт, и поедет дальше.

- Фaм фаталь, Джек.

- Вот что мне в тебе больше всего нравится – ты такая умная. – Он вспрыгивает обратно на кровать и подсовывает себе под локоть подушку. – Столько всего знаешь.

- Кузнечик, хочешь, совет дам? – Не дожидаясь ответа, я продолжаю. – Когда ты лежишь рядом с женщиной, которую только что трахнул, не говори ей, что тебе больше всего нравятся её мозги.

- Ты прекрасно знаешь, что это не всё, что мне нравится. – Он осторожно проводит пальцем по моему плечу. – Для своего возраста ты отлично выглядишь. А что ты творишь в постели... Девочки моего возраста так не умеют – и не хотят.

Для моего возраста. Мой возраст. Его возраст. Он понятия не имеет, что несёт.

- Так как ты считаешь, почему они на это повелись? – Мозг кузнечика прыгает с мысли на мысль.

- Кто? На что?

- Те мужики. Зачем они давали ей деньги, а потом ещё дрались за неё, если она их даже под юбку не пускала?

Я задумываюсь.

- Потому что если бы она дала им всё, чего они хотели, они бы не дали ей то, что хотела она.

- Чего? Бессмыслица какая-то.

- Она хотела деньги. Они хотели секс. Нет, не так. Они хотели женщину, которая хотела их.

Он хмурит лоб. «Какая разница?»

- Смотри, если бы они просто хотели секс, то могли бы его получить гораздо дешевле. Им нравилось, что кто-то щекочет их самолюбие. Она отработала свои деньги с лихвой, поверь мне. А когда получала, что хотела, выкидывала их к чёрту. А если бы она им дала, то они бы перестали платить. То есть она откусывала им головы до того, как они могли её укусить.

- Слушай, ты уверена, что мы говорим об одной и той же статье? – Он продолжает хмурится. – Там про укусы ничего не было.

Клянусь, будь на месте Джека кто-то другой, я решила бы, что он делает это специально.

- Самки некоторых насекомых откусывают самцам головы после спаривания.

- Пауки?

- Нет, богомолы. Это метафора. Паучиха заманивает в сети, самка-богомол откусывает голову... Выбирай метафору, которая тебе больше нравится.

- Ты меня запутала. Хрен с ними. Слава Богу, ты у меня не феми фатали.

Я фыркаю.

- А что? Денег у меня нет, а ты мне всё равно даёшь, так что не паучиха ты. И не богомолка... богомолиха?

- Спасибо на добром слове. – Я отнимаю у него газету. – Кстати, ты помнишь, что к девяти тебе надо отсюда смотаться? Ко мне подруга приедет.

- Без проблем, - говорит. – Я всё равно сегодня на пляж собирался. Слушай, а может ты подъедешь попозже? Позагораем, пообедаем...

- О да, это было бы клёво. Ты скажешь друзьям, что я подруга твоей мамы, а потом вы будете сидеть и наблюдать, как моя кожа медленно сморщивается от солнца.

Он закатывает глаза. «Ты такая странная...» И ждёт. Не уходит.

- На, купи друзьям мороженое. - Я протягиваю ему несколько купюр.

- Это совершенно не обязательно, ты мне ничего не должна...

Он берёт деньги.

- Слушай, - говорю, - ещё восьми нет. У нас полно времени. Не хочешь ещё раз осчастливить свою старушку?

- Ты меня выдоила, радость моя. Кстати, ты не против, если я прихвачу с собой завтрак?

Он начинает выискивать свои трусы среди кучи одежды на полу.

- Ты прекрасно знаешь, что можешь доставить мне удовольствие и в «выдоенном» состоянии. Зайчик. Паучок.

- Ага, а в бильярд можно играть верёвкой вместо кия. – Он смеётся и поддевает ногой свою футболку.

- А как насчёт сегодня вечером?

- Извини, сегодня не могу. У приятеля день рождения.

- Завтра?

- Может быть... Не знаю. Слушай, давай доживём до завтра. Там посмотрим.

- Да, конечно. – Я улыбаюсь и знаю, что он не позвонит. Он никогда не звонит. Рано или поздно, проклиная его невежество и своё безволие, я позвоню сама.


Он подмигивает мне и выходит из спальни. Хоми фатале.

Индийский храм в Мэриленде мало отличается от тех, что я видела на фотографиях юга Индии: сидел себе бог (их там много, выбирай на вкус) и играл с мокрым белым песком, аккуратно накручивая хитроумные спиральки. Возможно, это не мокрый белый песок, а взбитые сливки, и бог развлекался, пытаясь создать самый причудливый в мире торт.

Внутри ещё интереснее. У каждого бога свой теремок, статуи разодеты в яркие одежды, вокруг куча золота, а любимое приношение богам – бананы. Везде гроздья бананов. Это вам не ягнят резать или девственниц с пирамид сбрасывать. Индусы – мирные. Животных вообще не едят. Священники полуголые, хной разукрашеные, ходят вокруг и поют. А сами боги чего стоят! Мой любимый – он просто лапочка – похож на слона. Зовут Ганеша. Он раньше на человека был похож, но что-то там случилось, и он погиб. Голову отрезало. Безутешный бог-отец начал искать, чью бы голову ему присобачить, но подходящих людей на нашлось (людей вообще мало в Индии, вы же знаете), зато где-то рядом лежал мёртвый слон (слонов, с другой стороны, зашибись как много). Бог оживил сынишку и приставил ему голову слона. Так и ходит теперь Ганеша, в слоновьем обличии. А что, девушкам нравится.

Ещё один бог – обезьяна. Остальные, правда, на людей смахивают, не считая пары-тройки-десятки лишних рук. В мифологии я, честно признаюсь, запуталась. Кто кому кем приходится, где чья жена, какие несколько богов являются по сути одним и тем же богом, но в разных обличиях... Кому интересно, сами почитайте. А я туда, собственно, ради свадьбы попала. Помните сотрудника, которого я целовала на рождественской вечеринке? Вот он женился.

Сама церемония произвела на меня сильнейшее впечатление. На сцене, на коврике, сидит священник (полуголый, разрисованный, как положено) и что-то полу-поёт, полу-тарабанит на санскрите. Периодически звонит в колокольчик – типа того, что на коров вешают. На него не слишком обращают внимание – никто не понимает санскрит. Невеста с женихом сидят на том же коврике и выполняют различные ритуалы. То кокосовые орехи потрогают, то рисом друг друга осыпят.

Невеста тоже вся хнойными узорами разукрашена – говорят, нужно минимум пару часов, чтобы несколько женщин могли всё это на ней нарисовать. Потом часа три надо сохнуть. Это индийский вариант bachelorette party – собираются девушки-подружки и разрисовывают невесту. Что-то в этом, кстати, есть.

Больше всего меня поразил не сам ритуал, а обстановка. В зале стоят ряды стульев, и на них даже сидят, но никто особенно к стулу не приклеен. Народ ходит, разговаривает, фотографирует, залезает на сцену, опять слезает, вокруг ходят родители невесты и предлагают всем потрогать кокосы на подносе (я подозреваю, что кокосы имеют какое-то отношение к fertility) или посыпать молодожёнов рисом (прямо во время церемонии, а не после). Священник бубнит, жених с невестой то просто сидят, то что-то интересное выделывают, а народ расслабленно шатается и болтает. На сцене тоже всё очень яркое – висят полотна насыщенных цветов от ядовито-зелёного до вырви-глаз красного, много золота, фруктов и украшений.

Еду потом вносят прямо туда, в храм, в комнату, где только что бракосочетнулись молодожёны. Это не та часть храма, где боги размещаются, конечно, - другой этаж. Еда довольно вкусная, если вы вообще любите индийскую еду. Мяса нет, и десерты их я не люблю, но остальное вполне ничего. Мням.

Ещё вот что интересно. Индусам не дарят круглые суммы. Это плохой знак. Надо принести, скажем $101, или $99.75. Цветов я практически не видела. Все женщины в сари, и некоторые – просто произведение искусства. После свадьбы молодожёны обходят гостей и дотрагиваются до их ног. Говорят, по обычаю, надо трогать только ноги «старейшин» - родителей, дедушек-бабушек, и так далее. Но традиции очень разнятся между разными штатами Индии, и эти ребята норовили потрогать ноги всем, включая меня.

Но самое интересное не это, не это... Вы знаете, они все прекрасно говорят по-английски. Даже те, кто приехал сюда из Индии на свадьбу и всю жизнь прожил в каком-нибудь городке, о котором я слыхом не слыхивала. В руках современные телефоны, работают на технологические компании, когда одеты в современную одежду (всегда, кроме ритуалов типа свадеб) производят совершенно «западное» впечатление. Но мы начали разговаривать о том, кто как провёл выходные, и я упомянула еврейскую Пасху (Passover). Не знают. Ну ладно, в Индии толком нет евреев. Как насчёт десяти заповедей? Синайской пустыни, разверзшихся вод Красного Моря, Моисея...? Нет, никогда не слышали. Не пытайтесь упоминать факты европейской истории, не говоря уж о древних греках или римлянах. А corned beef сделан из кукурузы? А в России есть штаты? И что, все говорят на одном языке? Основы западной цивилизации и иудео-христианской традиции проскочили мимо, и поклоняющаяся слонам и обезьянам нация выскочила на передовую технического прогресса, ходит с Айподами и пишет код на Джаве. Утром бананы в жертву десятирукому богу, вечером прыгнул в лексус и поехал на дискотеку.

Тут нет ничего необычного, конечно. Мы видим на примере Индии и Китая, что совершенно необязательно знать, кто такой Моисей, Сократ или Людовик 14й, с чем едят английскую королеву, Гомера или Марию Магдалену, чтобы достичь вершин технического прогресса, получить MBA и управлять многомиллионным производством. Можно понятия не иметь, чем отличается иудаизм от христианства или на каком языке говорят на Украине, и строить атомные бомбы. Можно изучить все труды Конфуция или знать наизусть Бхагават Гиту, но слыхом не слыхивать о празднике Пасхи. Другая система измерений.

Мне, кстати, очень интересно погружаться в индийскую традицию и культуру. Я постоянно распрашиваю индусов на работе об их кухне, религии, одежде, традициях и ритуалах. Не знаю другой страны с таким разнообразием языков, религий и обычаев. Ребята, говорящие дома на хинди заметно отличаются от усатых пацанов из Кералы, а бенгальцы не похожи на тех, кто общается на урду. На этой свадьбе жених и невеста были из разных провинций, и потребовалось много усилий, чтобы «разработать» свадебный обряд, устраивающий обе семьи. Периодически я обращалась к сидящим (стоящим, идущим) рядом и спрашивала, что тот или иной обряд означает, и мне часто отвечали, что понятия не имеют – это, вероятно, что-то «с другой стороны». Религия одна, но обычаи (имена богов, обряды, верования – всё) хинду из разных штатов отличаются не меньше, чем религиозные обряды и даже вера христиан разных направлений. Это совершенно иная планета. Мы зелёные человечки, а они – квадратные. Даже если мы держим в руках один и тот же телефон, покупаем одежду у одних и тех же дизайнеров и водим тойоту одной модели.

О том, что в Балтимор приезжает Марина Меламед, я узнала за день до. И начала грызть землю. Одна нянька не берёт трубку. Другая в этот день не может. С третьей ещё что-то. А до Балтимора мне езды почти час, так что бэбиситтер нужен часов на пять... В итоге, сгрызя пару гектаров чернозёма, я пристроила обоих мальчишек к соседке. И поехала. ( Read more... )

Всё не даёт мне покоя реакция людей на эту Лин Балфур. Нет, я сейчас совсем не о детях, забытых в машинах. Я о восприятии личности и характера человека, а заодно о том, что все знают, как надо. Ходить, дышать, выглядеть, трахаться, водить машину. Прочла тут в одном американском журнале высказывание некой дамы, что, мол, негоже женщинам старше восемнадцати появляться на публике совсем без косметики. Это заявление я оставлю без комментариев. В другом месте кто-то поделился представлением об идеальной груди: она должна заполнять собой бокал для мартини. Не больше и не меньше. Интересно, куда поместится моя грудь? В миску от салата?

Но ни одна область человеческой жизнедеятельности не сравнится по количеству всезнаек и наставителей с воспитанием детей. Поэтому я ругаюсь с соседями. Но сначала о Лин.

Я похожа на неё. Резковатая, безапелляционная, ни перед кем не извиняющаяся, не придающая особой сентиментальной ценности предметам (я бы тоже не стала менять машину) и делающая сто двадцать вещей одновременно. Меня тоже за это ценят на работе – я организована, заканчиваю всё в срок и жонглирую пятью проектами одновременно. Я тоже в куски разорвусь, если надо кому-то помочь и могу потратить многие часы на решение чужих пролем. И я тоже не считаю, что мои эмоции, какими бы они ни были, должны быть достоянием публики. Выть и хлюпать на людях я не стану вне зависимости от. И нет, я не полагаю это нормой или призываю кого-то последовать моему примеру. Это просто моя натура, за которую я, как и за всё остальное, не собираюсь извиняться.

Если кого-то ваше поведение коробит и просто гладит против шерсти, то вам, скорее всего, об этом не скажут. Ну разве что совсем достанете. Поэтому интересно наблюдать за реакцией людей на поведение человека, который очень на тебя похож. ( Read more... )

Мы тут тестируем нашу программу, и нужно было проверить, как она работает с программами других организаций. Наши славные программисты в солнечной Индии написали программку-симулятор, которая "притворяется" этими самыми организациями. Такая игрушка-интерфэйс для внутреннего тестирования.

А мне поручили написать огромный документ, описывающий весь процесс и стратегию тестирования нашего продукта. Для Veterans Administration, ни много ни мало. Довольно официальная бумажка, которую будет читать куча народу на разных уровнях (потому что наша программа управляет всей их телекоммуникацией, и ни телефон, ни интернет, ни даже раутер ни в одном агентстве, обслуживающем ветеранов, без нас не закажешь).

Написала. Дала паре начальников на проверку. Приходит ко мне менеджер проекта и почему-то гнусно хихикает. Ты, говорит, классную телегу накатала, хоть сейчас сдавай, но только почему у тебя вместо online simulator везде написано online stimulator?

И ладно бы копировала! Так нет, ПИСАЛА. Каждый раз писала одно и тоже - раз пять или шесть это повторила. Online,понимаешь, stimulator. Теперь все, кто читал первую версию документа (четыре человека, все начальники и менеджеры), подмигивают и интересуются, что было в моей голове. Кто, интересно, онлайн-стимулировал мою голову и прочие места, когда я это писала?

Fatal Distraction I
Fatal Distraction II
Fatal Distraction III
Fatal Distraction IV
Fatal Distraction V


Майлз Харрисон сидит в Старбаксе города Лисбурга (Вирджиния – С.Б.) и вытягивает из коробки салфетку за салфеткой, чтобы вытереть глаза.

«Я причинил столько боли своей жене,» - говорит он, - «и по какой-то удивительной доброте душевной она меня простила. И от этого мне ещё хуже. Потому что сам себя я простить не могу.»

Публичные страдания Харрисона не закончились оправдательным приговором, а продолжались ещё несколько месяцев. Его лицо вновь появилось на страницах газет после того, как Российское Министерство Иностранных Дел выразило официальный протест по поводу приговора и пригрозило закрыть российскую программу усыновления детей для американских граждан. Это был уже международный инцидент.

В течении нескольких месяцев Харрисон отказывался от интервью для этой статьи, но в начале февраля сказал, что готов.

«Я молю русских людей о прощении,» - сказал он. «В нашей стране много хороших людей, которые заслужили иметь детей, а в России много детей, которым нужны родители. Пожалуйста, не наказывайте никого за мою ошибку.»

Харрисон – католик. Через несколько недель после смерти Чейза он вернулся в местную церковь, где священник и прихожане по большей части оставили его горевать в одиночестве. Но после очередной службы священник подошёл к нему, обнял и прошептал на ухо: «Если вам что-то нужно, я здесь.»

Церковь Майлза названа в честь Святого Франциска Сальского и находится в Пёрселлвилле, штат Вирджиния. Священника звали Отец Майкл Келли. В ночь на Новый Год, когда Отец Майкл остановился на незащищённой от ветра улице после сильного дождя, чтобы подвинуть упавшее на дорогу дерево, он был убит другим падающим деревом.

Харрисон не знает, как интерпретировать это событие; в его жизни в последнее время разваливается всё, кроме, к его изумлению, его брака.

Детская комната Чейза в доме Кэрол и Майлза Харрисона остаётся нетронутой. Вокруг много фотографий ребёнка. «Иногда мы смотрим вместе на его фотографии,» - говорит Харрисон, - «и я вижу, что она плачет. Она старается, чтобы я этого не заметил, но я вижу, и испытываю такую боль, такое чувство вины...»

Харрисон знает, что им вряд ли разрешат усыновить другого ребёнка.

Он наклоняется вперёд и его голос вновь срывается на всхлипывающий фальцет, как тогда, в суде, в худший момент его стыда.

«Я лишил её материнства.»

Посетители Старбакса поворачивают головы.

«Она была бы лучшей матерью на свете.»

***

В первый раз кто-то берёт трубку, но ничего не говорит. На заднем плане слишком громко гудит телевизор.Через какое-то время раздаётся щелчок – повесили трубку. Через несколько дней он отвечает на звонок, но не приглушает телевизор. Перезвоните попозже, говорит. И только на третий раз соглашается говорить.

Вы в порядке?

«Я даже не знаю. Как-то живу, день за днём.»

У Эндрю Калпеппера безжизненно-монотонный голос, будто он находится в трансе. Он говорит короткими, обрывистыми предложениями. Это тот самый электрик отдела санитарии из города Портсмута, которому повезло. Ему, в отличие от Майлза Харрисона, не предъявили официальных обвинений. У него не возникло никаких проблем с законом.

Вы сейчас один?

«Ага.»

Она от вас ушла?

«Ага. Она страдает и вообще. Справляется с этим как умеет, я думаю.»

Вы благодарны за то, что вас не привлекли к суду?

Молчание.

Эндрю?

«Разве что из-за родителей. Мне всё равно, что сделают со мной. Ничего такого, что я сам с собой не делаю – каждый день.»

Вы уверены, что вы в порядке?

«Я стараюсь об этом не думать. Когда я об этом думаю, я становлюсь...»

Каким?

Он очень долго молчит.

«Ну вот как сейчас.»

***

Следуя своему плану по упрощению собственной жизни, Лин Балфур уволилась с работы. Скоро всё станет немного сложнее: она вновь беременна. То искусственное оплодотворение в октябре было успешным. Ребёнок должен родиться в июле.

Адвокаты Балфур подали в суд петицию о закрытии её дела и изъятии всех документов из общественного доступа. Когда подсудимого оправдывают, такие петиции обычно не встречают сопротивления – все понимают, что официально невиновный человек имеет право начать жизнь с юридически-чистого листа. Но в данном случае прокурор штата Дэйв Чапман не только возражал против подобной меры, но, что довольно необычно, лично полез в эту сравнительно мелкую юридическую битву.

На ступеньках здания суда Чапман объяснил журналистам: «Да, мы редко выступаем против 'очистки' личного дела. Но в данном случае мы поступаем именно так, потому что эти документы - единственное официальное упоминание о причине смерти абсолютно беззащитного, беспомощного ребёнка.»

Потратив пол дня на прослушивание точек зрения обеих сторон, судья согласился с прокурором, заявив, что Балфур не смогла доказать, что свободный доступ населения к её делу является «очевидным отказом в правосудии».

После этого Балфур спокойно отвечала на вопросы журналистов – как всегда. Она говорила толково, бесстрастно, неизвиняющимся голосом. Она подаст на аппеляцию. Она будет продолжать выступать перед публикой и образовывать людей, объясняя опасность оставления детей одних в машинах. И, как всегда, её голос звучал слегка холодно.

Джаретт Балфур вернулся, наконец, домой после 18-ти месяцев в Ираке, где он анализировал изъятую у бунтовщиков взрывчатку, чтобы определить, с помощью каких технологий и где она изготавливалась. Он два раза продлевал срок своей службы в Ираке, потому что счета от адвокатов продолжали расти. Джаретту 30 лет. Это высокий, стройный и поразительно красивый мужчина с рыжеватыми, зачёсанными назад волосами. Он похож на человека, идущего против сильного ветра.

Сначала, когда он только приехал, рассказывает Джаретт, всё было как-то неловко, и их отношения периодически давали сбои. Он мог сказать что-то совершенно невинное про нечто, связанное с Брэйденом, а Лин принимала это слишком близко к сердцу и реагировала так, будто он сомневался в её материнских качествах. Сейчас отношения улучшаются.

Брэйдену девять с половиной месяцев – ровно столько, сколько было Брайсу, когда он погиб. Лин снова страдает от ночных кошмаров.

Прямо перед той трагедией ей приснилось два страшных сна, которые сегодня кажутся предзнаменованиями. В одном из них она случайно утопила Брайса; в другом он умер в огне. Балфур верит, что эти сны были посланы ей Богом, чтобы приготовить к тому, что должно было произойти.

Недавно ей приснилось, что она упустила коляску Брэйдена, и та выкатилась на забитую машинами улицу. Нет, она не считает, что это тоже самое, повторение тех событий.

«Я бы второй раз этого не вынес,» - тихо говорит Джаретт.

Да, некоторая напряжённость в их отношениях присутствует. Но они над этим работают. Оба говорят, что уверены в том, что их брак выдержит.

После того, как Джаретт уходит на работу, Лин рассказывает, насколько присутствие Брэйдена помогло им выстоять. Она считает свою семью счастливой, поскольку они могут завести других детей.

«Вы можете себе представить, что такое потерять единственного ребёнка и не иметь никакой надежды завести других? Вы можете себе представить такую безысходность?»

Поэтому, говорит Лин, она приняла решение. Она всё проверила, и это будет легально. Никакое официальное лицо не сможет её остановить, потому что это подпадёт под категорию частных усыновлений. Ей понадобятся донор спермы и донор яйцеклетки - она не хочет использовать свои яйцеклетки, это было бы уж слишком лично.

Что она, собственно, пытается сказать?

Майлз и Карол Харрисон заслужили ещё одного ребёнка, медленно объясняет Балфур. Они будут замечательными родителями.

Эта женщина либо нравится вам, либо нет, причём сразу. Она резковатая, волевая и, в зависимости от вашей точки зрения, освежающе открыта или грубовато прямолинейна. Прежде всего, она решительна.

Балфур говорит, что всё уже решила. Если Майлзу и Кэрол Харрис не дадут усыновить другого малыша, если они исчерпают все свои ресурсы и по-прежнему будут бездетны, то она предложит им выносить ребёнка, в качестве подарка.

P.S. __shahaf предоставила пару ссылок на сайты, где продают мониторы:
http://www.babyalert.info/typesearch.php?hidcat=1005&uniq_rand=9d0e2b2f25a06b092af20e3fd5535445&txt_searchstring=1005&txt_from=2&%20#91

http://www.carseatmonitor.com/

“Я сам таким был. Читал все эти истории и думал: 'Что у этих родителей в голове?'»

Майк Терри – строитель из Мэйперла, штат Техас. Это крупный мужчина с добрыми глазами. В тот момент, когда он сообразил, что сделал, Майк находился в кабине грузовика, а его 6-месячная дочка Майка сидела в запертой на парковке машине на испепеляющем техасском солнце в 40-ка милях оттуда. Последовал безумный спринт назад к автомобилю – Майк гнал 30-ти футовый грузовик с низким прицепом, нагруженный тоннами брёвен, каждое из которых было размером с телеграфный столб, по автостраде со скоростью 100 миль (160 км) в час.

Незадолго до того дня в июне 2005-го года Терри потерял работу и в качестве временной подработки подрядился на один день строить стену в конференц-зале местной католической церкви. В результате дочку надо было везти в другие ясли, не по привычному маршруту, и, пока Майк туда ехал, ему позвонили и предложили новую постоянную работу. Это отвлекло его. Роковая ошибка. Fatal distraction.

Терри не подвергся уголовным преследованиям. Кара оказалась куда более изощрённой.

Семья Терри – Южные Баптисты. До смерти Майки, рассказывает Майк Терри, церковь целиком поглощала все их воскресенья, целый день, от утреннего изучения Библии и до вечерней трапезы. Теперь он и его жена, Мишель, редко ходят туда. Всё слишком сложно, говорит он.

«Я чувствую себя виноватым, когда в церкви начинают обсуждать наши благословения. Благодать покинула меня. Мне кажется, Бог причинил мне зло. А я причинил зло ему. И я не знаю, как жить с этим.»

Сегодня, четыре года спустя, он по-прежнему не может даже близко подойти к той католической церкви, где в тот день работал. Пока его дочь умирала снаружи, он находился внутри, строя стену, на которую должны были повесить огромное распятие.

***

«Это случай вопиющей, злостной небрежности – худшей из возможных.... Он заслужил смерть.»

«Интересно, может, это был его способ продемонстрировать жене, что он на самом деле не хотел ребёнка?»

«Он был слишком занят погоней за прибылью. Вот вам прекрасная иллюстрация моральной коррумпированности наших агентов по продаже недвижимости.»

Читатели оставили эти комментарии на вебсайте Вашингтон Пост после того, как в июле 2008-го года газета сообщила о подробностях смерти сына Майлза Харрисона. Такие комментарии типичны и прекрасно иллюстрируют то, что происходит снова и снова, год за годом, в разных городах, где случаются подобные происшествия. Реакцию огромного процента населения нельзя даже назвать злостью - это пенящaяся травля.

Эд Хиклин считает, что знает причину подобной реакции людей. Хиклин – медицинский психолог из Албани, штат Нью Йорк, изучающий последствия трагедий на дорогах для выживших водителей. Он говорит, что общественное мнение судит водителей сурово и несправедливо, даже когда происшедшее – очевидный несчастный случай, даже когда это явно не их вина.

В человеке, говорит Хиклин, заложена фундаментальная потребность создавать и поддерживать версию мироздания, в которой вселенная не бессердечна и неумолима, а страшные вещи не происходят случайно, и если ты внимателен и ответственен, то катастрофу можно избежать.
В случаях с гипертермией, считает он, родителей очерняют по той же причине. «Мы все уязвимы, но никто не хочет, чтобы ему об этом напоминали. Мы хотим верить в понятный, контролируемый, неугрожающий мир, где всё будет 'окей' постольку поскольку ты играешь по правилам. Поэтому когда нечто подобное случается с другими, нам необходимо отделить их от себя. Мы не хотим иметь с ними ничего общего, и тот факт, что мы можем быть в чём-то на них похожи, приводит нас в ужас. Поэтому мы делаем из них монстров.»

После того, как Лин Балфур оправдали, на вебсайте местной газеты появился следующий комментарий:

«Если она так занята, то пусть скрестит ножки и не рожает детей. Её надо запереть в машине в жаркий день – посмотрим, что с ней будет.»

***

Дом Лин Балфур пахнет пряностями и лёгкой сентиментальностью. Это кич, но кич приятный. Брэйден весело скачет в детском креслице, принадлежавшем раньше Брайсу, и ползает по лоскутному одеялу, тоже Брайсовому. Лин Балфур посылает смску Джаретту в Ирак и одновременно проверяет подгузник Брэйдена, делая, как всегда, несколько вещей одновременно.

«Люди считают, что я сильная женщина,» - говорит Балфур, - «но я так не думаю. Просто я своё горе горюю в одиночестве....»

У Брэйдена изо рта падает соска. Балфур моет её и даёт малышу обратно.

«...потому что в глубине души я считаю, что не имею права горевать на людях.»

Балфур говорит, что намеренно «создала» лицо, которое демонстрирует миру.

«Я бы очень хотела исчезнуть, уехать куда-нибудь, где никто не знает, кто я такая и что я сделала. Я бы сделала это хоть сию секунду, но не могу. Я должна всем говорить своё имя. Я женщина, которая убила своего сына, и я должна быть этой женщиной, потому что я обещала Брайсу.»

Она дала это обещание, когда держала на руках тело своего сына в больнице. «Я поцеловала его в последний раз, извинилась перед ним, и обещала, что сделаю всё возможное, чтобы это никогда не случилось с другим ребёнком.»

Балфур выполняет это обещание в привычном для себя ключе – она превратилась в современную женскую версию Летучего Голландца, периодически всплывая перед случайными людьми в общественных местах типа супермаркета Сэмс Клаб и заводя с ними разговоры о детях, дабы поведать, что она сделала с одним из своих. Вызывающее предостережение.

В отличие от большинства родителей, с которыми случилось подобное, Балфур никогда не отказывает журналистам в интервью. Она работает с организацией «Дети и Машины» и пересказывает свою историю снова и снова. Её точка зрения неизменна; она говорит уверенно, иногда жёстко, и всегда с оттенком злости и самооправдания в голосе. Это может случиться со всяким. Это ошибка, а не преступление, и в суд такие дела попадать не должны. В машинах должны быть установлены сенсоры, чтобы предотвратить подобное. Она редко выглядит сомневающейся или страдающей. Никто не видит её плачущей.

«Если честно,» - говорит она, - «эта боль никогда не уменьшается. Никогда не притупляется. Я её просто откладываю в сторону до тех пор, пока не остаюсь наедине с собой.»

Балфур не хочет думать о последних часах жизни Брайса. Один добренький доктор сказал ей как-то, что ребёнок, скорее всего, почти не страдал, и она изо всех сил держится за эту идею. В её сознании Брайс умер без боли и страха, окружённый ласковыми ангелами. Та Высшая Сила, в которую верит Балфур, любит нас безоговорочно и принимает непосредственное участие в нашей жизни. Эта вера успокаивает её и одновременно заставляет сомневаться.

«Когда мне было 16, и я училась в школе,» - говорит она, - «меня изнасиловал парень, с которым я пошла на свидание. После этого я сделала аборт. И никому про это не рассказывала – ни друзьям, ни маме. И пока я там лежала, во время аборта, я молилась Богу и просила, чтобы он взял этого ребёнка и хранил для меня, а потом отдал мне, попозже, когда я смогу за ним ухаживать.»

И....?

«Ну и... иногда я думаю...» - она утирает слезу, - «где-то в глубине моего сознания живёт мысль, что то, что произошло со мной, было божьим наказанием. Я убила одного ребёнка, а потом из моих рук вырвали другого, как раз когда я была на пике своего счастья.»

Сидящий на полу Брэйден поглощён игрушечным Элмо.

«Иногда,» - говорит Балфур, - «я жалею, что не умерла во время родов Брэйдена...»

Она плачет. Сейчас в ней не осталось ничего от солдата.

«... тогда Джаретту достался бы Брэйден, а я могла бы быть с Брайсом.»

Завтра-послезавтра - окончание, в котором мы вернёмся к Майлзу Харрисону, Эндрю Калпепперу, и, конечно, к Лин Балфур.


,

Джон Зверлинг мог бы сойти за Ниро Вулфa – плотного, эксцентричного героя детективов Рекса Стаута. Офис Зверлинга занимает целый подъезд красивого дома в центре Старого Города в Александрии. Внутри кабинет адвоката украшен панелями из дерева грецкого ореха, и даже жалюзи на окнах сделаны из тёмного дерева. Но сам босс с бородой Деда Мороза сидит на кресле, обитом дырявой кожей, и одет в джинсы и клетчатую рубашку с пятном на груди и еле сдерживающими напор живота пуговицами.

Первой задачей Зверлинга было доказать нелепость обвинения Лин Балфур в преднамеренном убийстве при полном отсутствии даже намёка на злой умысел в её случае. Это оказалось несложно. На предварительном прослушивании приговор сразу сменили на непредумышленное убийство. Второй, куда более сложной, задачей Зерлинга была защита подсудимой в деле, которое преследовалось прокурором с театральным, почти эксцентричным остервенением.

Помощник прокурора Элизабет Килин описала присяжным случившееся следующим образом: «Жизнь этого маленького мальчика совсем не должна была заканчиваться подобным образом, на носилках. Он умер. Мёртв. Его жизнь теперь безвозвратно потеряна – навсегда.»

Зверлингу нужно было принять ключевое решение. Обычно в криминальных случаях присяжные хотят услышать точку зрения обвиняемого – из его собственных уст. Зверлинг хорошо относился к Балфур и уважал её, но представлять её присяжным не торопился.

«Вы с ней встречались?» - спросил он журналиста.

«Да.»

«Тогда вы видели, в какой эмоциональный корсет она себя затягивает, каким панцирем защищается от мира. Она закрывается и становится солдатом. Это помогает ей выжить, но одновременно отталкивает тех, кто хочет видеть её раздавленной горем.» Зверлинг решил не рисковать.
«Я поставил её на кафедру свидетельских показаний, но другим способом,» - говорит адвокат, - «чтобы люди увидели истинную Лин – ранимую, искреннюю, совершенно лишённую коварства.»

Зверлинг дал присяжным послушать две аудиокассеты. На одной запись допроса Балфур в больнице, примерно через час после смерти Брайса. Её ответы на вопросы полицейских наполнены невыразимой грустью; это полушепот, полустон: «Я убила моего малыша,» - говорит Лин с дрожью в голосе. «О Господи, прости меня.»

На второй кассете записан звонок в службу 911, сделанный случайной прохожей в первые несколько секунд после того, как Балфур обнаружила тело сына и стала умолять первого встречного помочь ей.

Зверлинг поворачивается лицом к компьютеру и нажимает на иконку аудиофайла.

«Хотите послушать?»
( Read more... )

На улице середина октября. Лин Балфур заказывает по телефону новый ремешок для детского креслица своего малыша – старый разболтался – и одновременно пытается найти бэбиситтера на ближайшие несколько часов. Только что позвонили из клиники: анализы показали, что она овулирует, а муж в Ираке, и надо срочно размораживать его сперму и ехать искусственно оплодотворяться, вот прямо сейчас, но нянька, чёрт подери, занята, поэтому Лин хватает малыша, ключи от машины и сумку с подгузниками, вылетает из дома, прыгает в машину и уезжает. Ребёнока начинает хныкать, и она протягивает руку назад и даёт ему бутылочку с соком, посматривая одним глазом за ноющим на заднем сиденьи сыном и одновременно следя за извивающейся дорогой и ловко преодолевая крутые повороты.

«На самом деле,» - смеётся Лин, - «я потихоньку учусь не делать слишком много вещей одновременно. Я пытаюсь упростить свою жизнь.»

Раэлин Балфур – её полное имя – типичный человек «А-типа». Она сама признаётся, что её темперамент сыграл некую роль в гибели 9-ти месячного Брайса 30-го марта 2007-го года. В тот день она оставила малыша на парковке офиса генерального судьи графства, где работала администратором в отделе транспорта. Температура на улице была всего шестьдесят с чем-то градусов по Фаренгейту (градусов 15-18 по Цельсию – С.Б), но биометрики и термодинамика младенцев и машин сочетаются плохо – безжалостно. Внутренний термостат у малышей довольно паршивый, а тепло в закрытой, оставленной на солнце машине аккумулируется быстро. В тот день её машина разогрелась внутри до 110-ти градусов (43 С – С.Б.).

То, что произошло с Лин Балфур 30-го марта 2007-го года, можно описать почти-карикатурным термином «Модель Швейцарского Сыра». Это выражение придумал в 1990-м году Британский психолог Джеймс Ризон, пытаясь найти аналогию ситуациям, когда организационные проекты проваливаются, причём с катастрофическими последствиями, несмотря на все меры предосторожности. Ризон предлагал представить себе 5-6 ломтиков швейцарского сыра, наложенные один на другой. В каждом ломтике есть дырочки – потенциальные, но не очень серьёзные, очаги опасности. В тех редчайших случаях, когда по стечению обстоятельств дырочки оказываются ровно одна над другой, образуя сквозную брешь, вся система обваливается.

В тот день, когда Балфур забыла Брайса в машине, она не спала почти всё ночь. Сначала следила за детьми подруги, которой надо было срочно отвезти собаку к ветеринару, а потом несколько часов хныкал простуженный Брайс. Поплакав вдосталь, малыш устал и утром заснул в машине, что было ему совсем несвойственно. К тому же Лин в тот день планировала отвезти его детское сиденье на местную пожарную станцию, где креслицо должны были профессионально – и бесплатно - установить. Поэтому Брайс сидел не в обычном сиденьи, а во временном, запасном, находящемся не за пассажирским креслом, а за водительским. Его совершенно не было видно в зеркале. Свою вторую машину Балфуры отдолжили на пару дней родственнику, и Лин пришлось везти мужа на работу, так что сумка с подгузниками тоже оказалась сзади, а не рядом с ней на пассажирском кресле, где она наверняка бы её заметила. Телефон в то утро звонил непереставая – сначала Лин успокаивала молодого родственника, у которого возникли финансовые проблемы, а потом обсуждала с боссом кризис на работе. Всю дорогу она провела, вися на телефоне и решая проблемы других людей. За пару дней до этого няня Брайса купила новый телефон и не успела занести в память рабочий номер Лин, поэтому когда няня позвонила на мобильник, чтобы узнать, почему Балфур не завезла ей сына, телефон прозвенел в сумке мамы, и звонок Лин не услышала.

Дырочки легли одна на другую.

У людей, забывших ребёнка в машине, мало общих характеристик – составить некий собирательный портрет таких родителей практически невозможно. Среди 13-ти человек, проинтервьюированных журналистом для этой статьи, были интроверты и экстроверты, милые и угрюмые, стойкие и ранимые. Но ни один не был похож на Лин Брайс, 37-летнюю резервистку американской армии, не раз бывавшей на поле боя. Она остаётся – по крайней мере в том, что касается смерти её сына – на линии огня.

«Мне не кажется, что я должна прощать себя,» - говорит она прямиком, «потому что мой поступок был непреднамеренным.»

Балфур – высокая женщина, но кажется ещё выше; она движется решительно и размахивает руками при ходьбе. У неё слабый подбородок, но волевой рот, и она не особенно старается редактировать то, что из этого рта вылетает. Она не лишена чувства юмора, но резковата и прямолинейна – либо этот человек вам сразу нравится, либо нет.

Идея поехать на суд Майлза Харрисона пришла в голову именно ей. Во время перерыва она протолкнулась через толпу в коридоре, подошла к Майлзу и обняла его, притянув к себе. Почти целую минуту она что-то шептала в его ухо. Глаза Майлза расширились; потом он заплакал у неё на плече, как ребёнок. Она объяснила ему, кто она такая, и сказала, что знает – Майлз был хорошим, любящим отцом, и ничего не должен стыдиться.

Балфур выросла в умеренно-бедной семье в сельской части штата Мичиган. Мужчина, про которого ей всю жизнь говорили, что это её отец, оказался не настоящим отцом – а настоящим был близкий друг родителей. Дедушки и бабушки Лин сначала развелись, а потом поменялись партнёрами. Добавьте алкоголизм, разводы, войны за детей после разводов... к 18-ти годам Лин созрела для армейской дисциплины.

Она служила в Боснии и дважды в Ираке, специализируясь на анализе разведовательных данных и менеджменте строительных работ. Там Лин обнаружила у себя талант жонглировать сразу несколькими проектами и делать много вещей одновременно. В какой-то момент она руководила проектами на общую сумму в 47 миллионов долларов – и не растеряла ни цента, за что была награждена Бронзовой Звездой. Она вышла замуж, родила сына, потом развелась, затем встретила Джаретта Балфура и в течение месяца решила, что этот красивый молодой человек станет её мужем. Ещё через восемнадцать месяцев он им стал. Брайс был их первым общим ребёнком. Брэйден, зачатый от замороженного семени мужа, служившего тогда в Ираке, был вторым. Сейчас они пытаются таким же образом родить третьего.

***

Балфур заехала в клинику, прошла процедуру оплодотворения, и теперь направляется в школу военных юристов, чтобы рассказать студентам, как и почему умер её сын. По дороге, справа, находится здание, где она в тот день забросила мужа на работу. Это было совсем нетипично, и Лин считает, что этот момент стал подсознательной «зарубкой» для мозга - доставка сделана. Она показывает на дом няни слева от дороги, мимо которого она тогда проехала, оживлённо обсуждая по телефону ошибку, сделанную в расписании босса и игровые долги своего племянника. А вот и парковка военной школы на кампусе Университета Вирджинии. Она паркуется ровно на том же самом месте, где запарковалась в тот день, когда умер Брайс.

«Всё было так же, только вот эти два места рядом с нами пустовали,» - спокойно говорит она, выходя из машины с ключами в руке и наклоняясь, чтобы достать сумку с подгузниками.

Есть что-то почти вызывающее в спокойствии, с которым Лин говорит о событиях того дня. Её манера может смутить любого, особенно если у вас есть некие сложившиеся представления о том, как должны вести себя люди на её месте.

Вы могли бы предположить, например, что Лин купила себе с тех пор другую машину. Но это та же чёрная Хонда Пилот с розовым чехлом на руле, в которой умер Брайс – в нескольких сантиметрах от того места, где Балфур склонилась сейчас над Брэйденом, чтобы отстегнуть его.

«Покупка новой машины была бы бессмысленной, с финансовой точки зрения,» говорит она.

Её глаза ничего не выражают. Она и не пытается скрыть своего отношения к этому диалогу: в чём ваша проблема, собственно?

***

Отнюдь не все случаи смерти детей от перегрева похожи на описанные в этой статье озадачивающие провалы памяти во всех отношениях положительных родителей. В других случаях родители явно пренебрегали своими обязанностями на протяжении всей жизни ребёнка, а некоторые были алкоголиками или наркоманами. Были случаи, когда родитель оставлял ребёнка в машине преднамеренно, несмотря на очевидный риск. В одном вопиюще чудовищном случае, мать использовала запертую машину в качестве дешёвой замены яслям. Во всех подобных ситуациях к смерти от гипертермии относятся как к преступлению, и родители оказываются в тюрьме.

Когда перед судом предстают люди, подобные Лин Балфур, процесс обычно заканчивается компромиссом: прошением о снятии некоторых обвинений, условным сроком, отложенным приговором, иногда общественными работами. Дело сравнительно редко доходит до суда.

То, что случилось с Балфур, было совсем уж редкостью. Её обвинили в преднамеренном убийстве второй степени, с возможным сроком тюремного заключения до сорока лет. И оставили на свободе только при условии, что она не будет оставаться одна с детьми, включая собственного сына, на тот момент уже тинэйджера.

Лин наняла Джона Зверлинга, одного из лучших адвокатов по уголовным делам. Это означало, что Джаретт Балфур, работавший в тот момент на компанию, обслуживающую армию, вынужден будет снова поехать в Ирак. За участие в военных сражениях солдатам платят дополнительно, и семье нужны были деньги для платы адвокатам. Лин Балфур должна будет вынести всё это в одиночку.

Постепенно боль, вина и парализующая неуверенность в себе перешли в чётко сфокусированную ярость.

Продолжение следует

Я почти не буду отвечать на комментарии - тут либо отвечать, либо переводить. Ответы на большинство ваших вопросов будут в этой или последующих частях статьи.

В случае Харрисона, решение о переводе дела в суд принимал прокурор Рэй Морроу. За несколько дней до начала судебного разбирательства он дал интервью журналистам, в котором объяснил это следующим образом: «Мы не должны забывать о своей обязанности оберегать детей. Если у вас есть ребёнок, то у вас есть ответственность перед ним. Я считаю себя ярым защитником детской безопасности.»

У Морроу двое детей, им 12 и 14. Его спросили, может ли он представить себя на месте обвиняемого. Прокурор опешил. Потом сменил тему и только 10 минут спустя нашёл для себя ответ на заданный вопрос: «Я думаю, что нет, этого не могло со мной случиться. Я наблюдательный и всегда слежу за своими детьми.»

В деле Калпеппера прокурором служил Ёрл Мобли. Смерть ребёнка – это трагедия, заверил журналистов Мобли, но полицейское расследование не обнаружило состава преступления. Калпеппер поступил непреднамеренно, не играл в рулетку с жизнью ребёнка и не предпринимал рискованных поступков – он просто забыл.

«Самым простым решением в данном случае было бы свалить дело на присяжных, но я не считаю это правильным,» - сказал Мобли. По его мнению, работа прокурора заключается в служении закону, а не в сведении счетов.

«Я не думаю, что принял правильное решение,» - заметил он, - «я абсолютно в этом уверен.»

В подобных случаях нет четких границ между правильно и неправильно, законно и незаконно - каждый прокурор должен принять собственное Соломоново решение. Но государственные служащие тоже люди и неизбежно привносят свои понятия о правосудии и справедливости в и без того сложную ситуацию.

«Забавно, что мы говорим об этом сегодня,» - сказал журналисту Мобли.

У него пятеро детей. День интервью был днём рождения шестого. Дочка Мобли умерла от лейкемии в 1993-м – ей было почти три года.

Мобли молчит – не хочет, чтобы его неправильно поняли.

Он принял своё решение в соответствии с законом, уверяет прокурор, но добавляет: «Я имею некое представление о том, что такое потерять ребёнка, что это делает с человеком.»

После смерти сына Эндрю Калпеппера, отца отправили домой – жить остаток дней с самим собой, с последствиями своей забывчивости. А после смерти сына Майлза Харрисона, отца официально обвинили в преступлении. Его фотография – лицо преследуемого привидения, прижатое к стене в полицейском участке - появилась в газетах и на телевидении. Майлз нанял адвоката. Месяц за месяцем обе стороны собирали документы и интервьюировали свидетелей. Адвокат попытался договориться с прокурором и не доводить дело до суда, но ничего не вышло. Процесс начался.

Судье рассказали, что Харрисон с женой были бездетной парой «хорошо за сорок», страстно желающей завести ребёнка. Они три раза ездили в Россию, проводя по 10 часов в поезде, добирались до российской глубинки, искали ребёнка по детским домам. И, наконец, нашли то, что искали – своего 18-месячного сынишку. Соседка Харрисона рассказала, как наблюдала за прыгающим от счастья новым отцом, катающимся с сыном по газону. Сестра Харрисона дала показания о помощи, которую она оказала брату и его жене в поисках нужного садика – семья потратила недели на то, чтобы найти оптимальное место для ребёнка, которому, после столь сурового начала жизни, нужен был специальный уход.

Мать Харрисона тоже выступала на суде. Майлз был прекрасным сыном и идеальным, любящим отцом, заверила она.

Посеревшая от горя, но неизменно державшая себя в руках жена Харрисона, Кэрол, описала телефонный звонок от мужа, сделанный сразу после того, как он обнаружил тело мальчика в машине. Она в тот момент ехала в автобусе. Всё, что она услышала, взяв трубку, был неразборчивый вопль.

В итоге, судья графства Фэрфакс признал Майлза Харрисона невиновным за отсутствием состава преступления. Судья процитировал объяснительную записку Ёрла Морбли, где тот описывал, почему отказался привлекать к суду Эндрю Калпеппера.

***

Хорошо, значит это не непреднамеренное убийство. А что же это? Несчастный случай?

«Нет, несчастный случай – неудачный термин.»

Автор статьи интервьюирует Марка Варшауэра, хорошо известного во всём мире специалиста по технологии изучении языков, профессора Калифорнийского Университета.

«Словосочетание 'несчастный случай' наводит на мысль, что случившееся можно было предотвратить,» - говорит Варшауэр, - «а слово 'происшествие' превращает происходящее в какую-то мелочь, случайность. Но ведь это не мелочь.»

Варшауэр получил грант Фулбрайта и много путешествовал по миру – раздавал бедным детям третьего мира лэптопы, проводил семинары по повышению детской грамотности с помощью компьютеров. Он работает с детьми всю жизнь. Летом 2003-го года он вернулся в свой офис после ланча и увидел толпу вокруг какой-то машины на парковке. Полицейские взламывали заднее стекло. Только подойдя поближе, Варшауэр осознал, что машина принадлежала ему. В то утро он забыл забросить своего 10-месячного сына, Майка, в ясли. Майк был мёртв.

Варшауэра не привлекли к суду, но в течение многих месяцев он хотел покончить с собой. Это желание потихоньку уменьшилось, но боль и чувство вины остались.

«У нас нет адекватного термина для этого,» - говорит Варшауэр. Но мы должны разобраться, почему такое происходит – и почему это случается с теми, с кем это случается.

***

Дэвид Даймонд сидит в вашингтонской гостинице и тыкает вилкой в остывший завтрак.

«Наша память – это машина,» - говорит он, «и она несовершенна. Сознание приоритезирует всё происходящее по степени важности, но на клеточном уровне память этого не делает. Если ты способен забыть мобильник, ты потенциально способен забыть и ребёнка.»

Даймонд – профессор молекулярной физиологии Университета Южной Флориды и консультант при специальных больницах для ветеранов войны. Он приехал в Вашингтон, чтобы выступить на конференции и доложить о результатах своих исследований о пересечении эмоций, стресса и памяти. Профессор обнаружил, что в некоторых ситуациях самые сложные участки нашего мозга перестают обрабатывать информацию – их захватывает в заложники другая часть памяти, примитивный кусок серого вещества, не изменившийся со времён динозавров, невнимательный, упёртый, неаналитический, да просто тупой.

Даймонд – эксперт в области памяти, но его собственная память оставляет желать лучшего. Недавно он ехал с женой в магазин и совершенно забыл, что сзади, в детском сиденьи, спала внучка. Вспомнил только потому, что рядом сидела жена, которая что-то сказала о ребёнке. Он прекрасно понимает, что было бы, если бы жены не было рядом. Хуже - он знает почему.

Человеческий мозг, уверяет Даймонд, это удивительное, но сплетённое эволюцией "на живую нитку" устройство, в котором более новые и сложные структуры надсажены на кучу прототипов и отбросов эволюции, до сих пор широко используемых животным миром. «Сверху» находятся самые умные, самые подвижные участки мозга: префронтальный кортекс, который думает и анализирует информацию, и гиппокамп, расставляющий и хранящий в памяти приоритеты. А там, внизу, на дне, располагаются базальные ганглии – помощник-автопилот. Когда префронтальный кортекс и гиппокамп занимаются сложными вещами – например, планируют и приоритизируют наш день, тёмные и туповатые, но вполне эффективные базальные ганглии ведут машину. Поэтому мы иногда доезжаем из пункта А в пункт Б и плохо помним, как доехали, какой путь выбрали, и что видели по дороге.

Обычно, говорит Даймонд, это разделение обязанностей работает прекрасно, как симфония. Но иногда эта симфония заканчивается, как Увертюра 1812-го года – вступают пушки и заглушают инструменты.

Даймонд пугал крыс котами и «записывал» электрохимические процессы в мозгах грызунов. Он обнаружил, что стресс – внезапный или хронический – ослабляет участки мозга, функционирующие на более высоком уровне и делает их более беззащитными перед напором угрюмо-доисторических ганглий. Базальные ганглии превращаются в дворового хулигана и третируют "надстройки". Он видел ровно те же процессы в случаях смерти забытых детей в машинах – он исследует эти случаи.

«Качество родительского ухода и любовь к детям – всё, происходящее ДО того – не играют никакой роли.» Даймонд уверяет, что единственные важные в данном случае факторы – это сочетание стресса, эмоций, недосыпа и изменения в расписании. Базальные ганглии производит захват ослабленных и неспособных сопротивляться её напору участков сознания. Память в гиппокампе стирается – как компьютерная программа, поражённая вирусом. И если вовремя не произойдёт перезагрузки – ребёнок заплачет, жена напомнит – то этот кусок памяти может просто исчезнуть.

Даймонд замолкает.

«Я помню один такой случай. Ровно то, что произошло. Слишком много стрессовых факторов, всё как-то неудачно совпало... Я был консультантом в том деле. Как же звали эту женщину...»

Он кладёт вилку на стол и ищет ответа на стенах и потолке, потом медленно качает головой. Предстоящий доклад на конференции добавил стресса в его жизнь, и память начала отказывать. Он не помнит имя.

«Лин Балфур?»

«Да, точно, Лин Балфур! Идеальный шторм.»

Продолжение следует

Джин Вайнгартен (Gene Weingarten) - oдин из лучших американских журналистов и один из моих любимейших. В прошлом году он получил заслуженного Пулитцера за статью о великом скрипаче Джошуа Белле, который пару часов играл в вашингтонском метро и собрал меньше $40. В сегодняшнем журнале Вашингтон Пост (Washington Post Magazine) Вайнгартен опубликовал потрясающую статью о феномене забытых в раскалённой машине детей. Статья произвела на меня такое впечатление, что мне захотелось её для вас перевести, тем более, что один из главных героев - печально известный Майлз Харрисон, забывший прошлым летом в машине мальчика, усыновлённого из России. Не спешите делать выводы. Почитайте. Я попытаюсь перевести это в течении нескольких дней и буду вывешивать тут кусками. Сегодня первая часть. Если вы читаете по-английски и можете выкопать оригинал - читайте Вайнгартена. Он пишет куда лучше, чем я.

Подзащитный был необъятен, хорошо за 300 фунтов, но горе и стыд перевешивали и тянули его к земле. Он сгорбился на жёстком деревянном кресле, в котором едва помещался, и тихо всхлипывал, заливая слезами салфетку за салфеткой и нервно дёргая ногой под столом. В первом ряду наблюдающих за процессом сидела его онемевшая жена и с отсутствующим взглядом теребила обручальное кольцо на пальце.

Комната напоминала склеп. Свидетели говорили тихо и рассказывали о событиях настолько болезненных, что многие из них теряли над собой контроль. Медсестра, описывавшая поведение подзащитного, когда того доставила в больницу полиция, плакала. Он был почти кататоник, вспоминала она, с зажмуренными глазами и раскачивающимся взад и вперёд телом, запертый от мира своей неописуемой душевной мукой. Долгое время он молчал, пока медсестра не села рядом и не взяла его за руку. Тогда он заговорил – сказал, что не хочет никаких транквилизаторов и не заслужил избавление от этой боли. Он хотел прочувствовать её всю, до капли, а потом умереть.

Штат Вирджиния судил его за непреднамеренное убийство (manslaughter). Факты никем не оспаривались. 49-летний Майлз Харрисон был милейшим человеком, порядочным бизнесменом и заботливым, ответственным отцом – до того дня прошлым летом, когда, замотанный проблемами на работе и отвечая на бесконечные телефонные звонки сотрудником и клиентов, он забыл отвезти своего сына Чейза в садик. Малыш, пристёгнутый ремнями к детскому сиденью, медленно испёкся в раскалённой жарким июльским солнцем машине.

Страшная, необъяснимая ошибка, которой невозможно найти оправдание. Но являлась ли она преступлением? Ответ на этот вопрос должен был дать судья.

В какой-то момент, во время перерыва, Харрисон неуверенно поднялся на ноги, повернулся, чтобы покинуть зал заседаний, и увидел, в первый раз, что за его позором наблюдали другие люди. Огромный мужчина опустил глаза и качнулся; кто-то поддержал его. Хватая ртом воздух, он вдруг выкрикнул странным, причитающим фальцетом: «Мой бедный мальчик!»

Группа детей из соседней школы пришла в суд на запланированную экскурсию. Учительница явно не ожидала такого. Буквально через несколько минут ошарашенный детей торопливо вывели из зала.

Процесс продолжался три дня. И все три дня на одном из последних рядов сидели две женщины, потратившие много часов, чтобы доехать до Вирджинии. В отличие от большинства присутствующих, они не были ни родственницами, ни друзьями, ни сотрудницами обвиняемого.

«...нижняя часть тела была красной или красно-сиреневой...»

Когда обвинитель зачитывал самые страшные, невыносимые показания - свидетельство патологоанатома – женщины на заднем ряду прижимались друг к другу.

«...зелёные пятна в области живота... поражение внутренних органов... оползающая кожа... внутрення температура достигает 108 градусов Фаренгейта к моменту смерти...»

Мэри – та, что постарше и понижа – задрожала. Лин – моложе, выше, с длинными золотистыми волосами – притянула её к себе, обняла. Они долго сидели так, склонив головы, держась за руки.
Когда процесс закончился, Лин Балфур и Мэри Паркс тихо покинули зал, не привлекая ничьего внимания. Они не хотели присутствовать на этом суде, но чувствовали себя обязанными – перед подсудимым и в огромной степени перед самими собой.

Это было по меньшей мере необычно: в одной комнате собралось три человека, объединённые одним и тем же страшным эпизодом в биографии – все трое случайно убили своих детей. Убили одинаково, необъяснимо и очень "современно".

***

Официально это называется "смерть от гипертермии". Перегрев. Когда это случается с маленькими детьми, детали чаще всего очень похожи: во всех отношениях любящий и внимательный родитель в один прекрасный день оказывается занят, или чем-то отвлечён, или расстроен, или запутан какими-то изменениями в расписании, и просто... забывает ребёнка в машине. Это случается в Соединённых Штатах примерно 15-25 раз в год, где-то между поздней весной и ранней осенью. Сезон на носу.

Ещё пару десятилетий назад это происходило довольно редко. Но в начале 90-х эксперты по автобезопасности объявили, что подушки безопасности(airbags) могут убить детей и предложили переставить детские креслица на заднее сиденье. Потом, ради ещё большей безопасности самых маленьких пассажиров, родителям начали рекомендовать поворачивать детские сиденья лицом назад. И если мало кто мог тогда предположить страшные последствия уменьшения «видимости» ребёнка для родителей, то... кто обвинит их в этом? Ну кто способен забыть собственного ребёнка в машине?

Как выяснилось, богатые люди могут. И бедные. И средний класс. Родители всех возрастов и национальностей. Матери забывают детей также часто, как и отцы. Это случается с хронически рассеянными людьми и с фанатически организованными, с выпускниками университетов и с едва-грамотными. За последние десять лет это случилось с зубным врачом, с почтальоном, с социальным работником, с полицейским, с бухгалтером, с солдатом, с помошником адвоката, с электриком, с протестантским священником и со студентом ешивы. Это случилось с медсестрой, со строителем, с заместителем директора школы, с психологом, с профессором колледжа и с изготовителем пиццы. Да, и с педиатром. И с тем, кто «делает ракеты».

В прошлом году это произошло три раза за один день – худший день худшего года для страшного явления, которое не собирается никуда исчезать.

Факты слегка разнятся, но один страшный момент присутствует всегда – момент, когда родитель осознаёт, что он сделал, причём иногда после телефонного звонка от няни или супруга/супруги. За этим следует панический рывок к машине. Там их ожидает худшее – худшее в мире.

У каждого случая свой жуткий «росчерк». Один отец запарковал машину рядом с карнавалом. Когда он обнаружил тело своего сына, рядом весело заливались гармошки. Другой отец захотел покончить со своими мучениями и попытался вырвать у полицейского пистолет. Несколько человек – включая Мэри Паркс – приехали в детский садик, чтобы забрать ребёнка, которого они якобы привезли туда утром, так и не заметив труп на заднем сиденьи.

В Теннесси одному бизнесмену придётся жить вот с чем: три раза в его машине сработал аларм-детектор. Ребёнок так бился, что машина начинала гудеть. И три раза папа выглядывал в окно, смотрел на раскалённую как бройлер парковку, не видел никого рядом с машиной и выключал сигнал ремоутом через стекло. После чего спокойно продолжал работу.

***

Возможно, никакой другой акт человеческого безрассудства не бросает такой вызов общественным представлениям о преступлении, наказании, правосудии и милосердии. Согласно статистике, в 40% подобных случаев полиция рассматривает факты и принимает решение не возбуждать уголовное дело, постановив, что смерть ребёнка была несчастным случаем, и что страшная «ошибка» памяти уже вынесла забывчивому родителю пожизненный приговор вины и боли, намного превосходящий любой возможный приговор суда или присяжных.

Но в 60% случаев прокурор, рассмотрев практически идентичные факты через призму того же же законодательства, решает, что «небрежность» привела к столь чудовищным последствиям, что её в данном случае можно классифицировать как преступление и преследовать по всей строгости закона.
Так уж случилось, что всего за пять дней до того, как Майлз Харрисон забыл своего сына в машине на парковке своей компании по перевозке бизнес-офисов, очень похожий случай произошёл в паре сотен миль к юго-востоку, в том же штате. Устав после долгого рабочего дня, электрик по имени Эндрю Калпеппер забрал сынишку у родителей, приехал с ним домой, зашёл в дом и... напрочь забыл, что оставил мальчика в машине. Эндрю свалился на диван и уснул. Ребёнок умер.

Харрисона привлекли к суду. Калпеппера – нет. В обоих случаях решение об уголовном преследовании принимал всего один человек. Просто это были разные люди.

Продолжение следует

По-русски мне не пишется, но хоть на английский переводится потихоньку. Вот перевела весь цикл про «вшивого в бане» – поиски секса через интернет. Надо заметить, реакция моих американских читателей заметно отличается от реакции русскоязычной публики. Всё же разница между пресловутыми песочницами, из которых мы все, как из гоголевской «Шинели»... Но я сейчас не об этом.

В одном реакции схожи – кого-то мои повествования задевают за живое, и люди переходят на личное (ОК, лично-виртуальное) общение. Помочь я им, конечно, не могу, ну так хоть послушаю. Многим нужно просто выговориться. А я при этом очень много узнаю – не о конкретных людях, а... вообще.

Так вот, одна из приятельниц по писательском сайту написала мне, что хорошо понимает проблему «частичной» несовместимости, когда всё вроде ничего, но какой-то мелочи не хватает и есть некий страх, что вторая половина в один прекрасный день захочет «совершенства».

Проблема? Ерунда. У моей подруги очень чувствительная грудь. И она любит, чтобы этой груди уделялось много внимания. Мужу же грудь по фигу – неинтересно ему это. Компромисс? Нет ничего проще. Поговорили, муж всё понял, стал уделять внимание. Старается. Периодически забывает – если по-быстренькому с утречка, или просто в порыве страсти. Иногда забывает несколько раз подряд. Она напоминает. Ему досадно – досада, скорее, на себя. Иногда он уделяет груди внимание, но дежурно так, потому что попросили. А ей хочется, чтоб подольше, чтоб он сам от этого удовольствие получал. Короче, ей хочется, чтобы от её груди тащились. А он не тащится. «Компромиссничать» с годами немного надоедает.

Слушай, говорю, ну это ж ерунда-проблема. Бывают ПРОБЛЕМЫ, а тут проблемка. Да она понимает. И никто, понятное дело, из-за этого не разводится и на сторону не ходит. Хотя мысль иногда закрадывается: а как оно с человеком, которому автоматически хочется ровно того же, чего и тебе? Вот просто так, само, без напоминаний. А вдруг и у него закрадывается ? Да нет, нет, тьфу, гони от себя эту идею. Это ж не ПРОБЛЕМА – так, проблемка.

Мой шеф на работе обожает свою жену. Не противно и слащаво, а просто честно очень любит. Постоянно о ней говорит, очень заботится, вечером домой бежит, и ни на кого даже не смотрит. Они вместе уже девять лет – не вчера сошлись. Неужели, спрашиваю, не ругаетесь? Ну, бывает, говорит он, поругиваемся по мелочи. Спорим. Но редко и по какому-то конкретному поводу. Например, она хочет чего-то, а я считаю, что лучше не надо. Или я хочу чего-то, а ей кажется, что надо подождать. Или просто устал кто-то. Но в целом нам легко. Нет в ней таких черт характера, которые меня бесят. Мы расслаблены, мы можем быть самими собой, и второго это не просто устраивает – ему нравится. Мы не близнецы-братья, у нас есть разные интересы, и мы не срослись бёдрами, просто нам не надо себя как-то изгибать или менять «ради любви», не надо в чём-то себе отказывать. Все эти «изгибы» хорошо работают, пока любовь свежа. А ходить всю жизнь по стеклу и бояться оступиться как-то напряжно.

У меня есть несколько друзей с «проблемками». У кого-то нет чувства такта – ляпает человек периодически. У жены тонкая кожа, и она обижается. Она пытается не обижаться, потому что он «ну вот такой», а он пытается следить за каждым словом, вылетающим изо рта, потому что жену любит и обижать не хочет. К вечеру болит голова. Расслабится - так сразу что-то вякнет.

В другой семье у мужа жажда деятельности. Ему нравится менять интерьер, что-то покупать, что-то переставлять, перевешивать и мастерить. А она любит стабильность и чтоб «всё как всегда». Её перестановка мебели выводит из себя. В итоге он может что-то менять только в подвале, и то надо согласовывать. То же с машинами. С отпусками. Со всем. Перемен он ждёт, перемен. А она их в гробу видала.

Проблемка – не ПРОБЛЕМА. Все находят компромиссы. Не разводиться же из-за этого? Но иногда, в порыве откровенности, признаются, что постоянно наступать на горло собственной песне, даже ради любимого человека, это утомительно. Как ни убеждай себя, что это совсем не горло, и не песня, и вообще никто не наступает... Потом они вздыхают и идут «уживаться» дальше.

А шеф хватает под мышку сумку с лэптопом и бежит домой к жене – с улыбкой на лице. Он нашёл человека, с которым легко. Он не самый красивый (мягко говоря), не самый образованный, не самый... что бы то ни было. Но ей с ним легко и хорошо. Я ей немножко завидую.

Мои сыновья очень хотят быть похожими на папу, потому что папа умный, сильный, мудрый, и вааще. Когда он занимается спортом, они скачут рядом и пытаются копировать его движения. Когда он играет на гитаре, они хлопают ушами и подыгрывают кто на чём горазд (Натан играет на трубе, Арик лупит по чему попало). Они тоже хотят читать умные книжки, быть уважаемыми на работе, обладать способностью обсуждать миллион разных тем со знанием дела, и так далее.

Неделю назад Боре сделали операцию – «почистили» сустав под большим пальцем ноги. Сейчас он прыгает на костылях, а душ принимает, надев на больную ногу специальный пакет – чтобы повязку не намочить. Вообще принимать душ ему нелегко, поскольку надо перепрыгнуть через порожек, а держаться там особо не за что.

Вчера Арик пошёл мыться. Детки у меня самостоятельные, давно моются/вытираются без моей помощи, поэтому когда дитё завопило «Мамааа! Помоги мнеееее!», я слегка удивилась. Прихожу в ванную. Стоит Арик (6 лет) на одной ноге и дрожит как осиновый лист. На другой ноге насквозь мокрый носок – это он душ в одном носке принимал. Ногу в носке на пол ставить отказывается, а допрыгать на одной ноге до полотенца по мокрому полу не может. Так и стоит, ёршик такой всклокоченный.

- Ты чего, - спрашиваю, - что с ногой? Почему в носке в душ полез?

- Ножка болит.

- Что случилось, Арик? Что с ножкой?

Аккуратно снимаю и выжимаю носок. Нога целая.

- Понимаешь, мам, - объясняет чадо, - ножка слабенькая.

Смотрю на ребёнка, и до меня медленно доходит.

- Ты что, на папу насмотрелся?

- Да, - потупил глазки Арик, - я хочу быть, как папа.

Обычно это делают под новый год, но мне почему-то захотелось под свой день рождения. Ну захотелось. Итак, имеем...

1) Два раза меняла работу. Нашла, наконец, то, что нравится, и рядом с домом. Вокруг одни индусы. И все меня стрррашно любят. Особенно индусы, да.

2) Меня, наконец, напечатали по-английски - дважды.

3) Дописала, отредактировала и уже почти издала книгу своих эссе и рассказов в Москве. Скоро должна выйти в АСТе. Гонорар получила, последнюю редакцию одобрила... Короче, пока вопросы не задавайте - как только, я свистну.

4) Этот пункт не понравится моим читателям, но он очень нравится моей семье. Забила, наконец, на свою интернет-зависимость вообще и ЖЖ-зависимость в частности. Стала больше готовить здорового и вкусного, тщательнее проверять уроки и больше играть в слова и настольные игры. Заодно покрасила половину дома (вторая на подходе) и держу вышеуказанный дом в чистоте и порядке. Пока красила, научилась довольно резво управляться с отвёрткой. Теперь залихватски откручиваю/прикручиваю полки, держалки для занавесок (как ето по-рюсски?), выключатели и т.п. Если уж о ремонте, то в прошлом году перестроили три ванные и камин, поменяли входную дверь и ещё много разного сделали по мелочи (это уже не я, это мастера).
(А Ленин в Польше, да. У них там финансовый кризис типа. Их нЭту, они сутками на работе.)

5) Кстати о личной жизни... Не, фиг вам. Не расскажу. Но как же без этого?

6) Меня избрали в совет директоров нашего жилого комплекса. И теперь я как последняя (нужное подчеркнуть)хожу собираю подписи, объясняю людям, что перед сменой окон нужно получить разрешение, вожусь с бюджетом и приветствую нововъехавших. Активистка. Дожили.

7) А ещё у меня растут два совершенно классных парня. Самые лучшие парни в мире (это я вам как самая объективная мама в мире говорю). Старшего приняли на литературную программу при каком-то колледже. Учителя выдвинули - я про эту программу слыхом не слыхивала. Читает теперь книги на 500-600 страниц и должен писать по ним сочинения. Лев Толстой в мои года... Нет, я всегда хорошо писала, но в девять лет такое и так не писала ни разу. Накатал тут что-то про Дюка Эллингтона... мама дорогая. А младший всё никак читать не научится. Зато постоянно вызывается что-то убрать, принести, достать, сделать. В классе убирает за всеми и помогает всем. Такое ласковое, улыбчивое, смешное солнышко. Деньги, найденные под подушкой после потери зуба, отдал бабушке. А то, говорит, у тебя, бабуля, пенсия маленькая. И фиг с ним, с чтением - успеем. Мы вот громче всех поём. Его все стрррашно любят - и не только индусы.

Вот такой был насыщенный год. А завтра начнётся новый. Что тридцать восемь нам готовит? Небось первые морщины.